Капитанская дочка

…К великой моей досаде, Швабрин, обыкновенно снисходительный, решительно объявил, что песня моя нехороша.

— Почему так?  — спросил я его, скрывая свою досаду.

— Потому,  — отвечал он,  — что такие стихи достойны учителя моего, Василья Кирилыча Тредьяковского, и очень напоминают мне его любовные куплетцы.

Тут он взял от меня тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом. Я не вытерпел, вырвал из рук его мою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажу ему своих сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. «Посмотрим,  — сказал он,  — сдержишь ли ты своё слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?»

— Не твоё дело,  — отвечал я нахмурясь,  — кто бы ни была эта Маша. Не требую ни твоего мнения, ни твоих догадок.

— Ого! Самолюбивый стихотворец и скромный любовник!  — продолжал Швабрин, час от часу более раздражая меня,  — но послушай дружеского совета: коли ты хочешь успеть, то советую действовать не песенками.

— Что это, сударь, значит? Изволь объясниться.

— С охотою. Это значит, что ежели хочешь, чтоб Маша Миронова ходила к тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серёг. 

Кровь моя закипела.

— А почему ты об ней такого мнения?  — спросил я, с трудом удерживая своё негодование.

— А потому,  — отвечал он с адской усмешкою,  — что знаю по опыту её нрав и обычай.

— Ты лжёшь, мерзавец!  — вскричал я в бешенстве,  — ты лжёшь самым бесстыдным образом.

Швабрин переменился в лице.

— Это тебе так не пройдёт,  — сказал он, стиснув мне руку.  — Вы мне дадите сатисфакцию.

— Изволь; когда хочешь!  — отвечал я, обрадовавшись. В эту минуту я готов был растерзать его.

Я тотчас отправился к Ивану Игнатьичу и застал его с иголкою в руках: по препоручению комендантши он нанизывал грибы для сушенья на зиму. «А, Пётр Андреич!  — сказал он, увидя меня,  — добро пожаловать! Как это вас бог принёс? по какому делу, смею спросить?» Я в коротких словах объяснил ему, что я поссорился с Алексеем Иванычем, а его, Ивана Игнатьича, прошу быть моим секундантом. Иван Игнатьич выслушал меня со вниманием, вытараща на меня свой единственный глаз. «Вы изволите говорить,  — сказал он мне,  — что хотите Алексея Иваныча заколоть и желаете, чтоб я при том

был свидетелем? Так ли? смею спросить».

— Точно так.